Байки о любви. История седьмая

Просмотров129
Комментарии0

-Многие спрашивают меня, откуда у меня такая экзотическая жена, кто она по национальности, где мы познакомились и т. д. Это— история долгая и совершенно невероятная. Мне до сих пор не верится, что она произошла со мной.Расскажу все по порядку. В 20. году я попал в качестве туриста в город Каракас, столицу Венесуэлы. Я— бродяга по призванию, и все небольшие деньги, которые зарабатывал, тратил тогда на поездки по миру.Каракас поразил меня своим соответствием пресловутому трюизму— «город контрастов». Нигде я не видел такой разницы между роскошью центральной части города и ужасающей нищетой трущоб.Налюбовавшись красотами делового центра, я начал «внедряться» в потаенную часть города— туда, куда туристы обычно и не заглядывают. И потому, что эти маршруты не изложены в путеводителях, и потому, что страшновато. Я, однако, полагал себя вполне лихим мачо, повидавшим полмира, и ровным счетом ничего не боялся.Очень скоро я поплатился за свое легкомыслие. Было это так: на одной из кривых улиц, забитых мусором и какашками, мне вдруг заломили руки, на голову набросили вонючий мешок— и куда-то поволокли. Я, хоть и жутко перепугался, справился с паникой и решил не сопротивляться. И правильно решил: меня не били, а только впихнули в какой-то подвал, сняли мешок с головы и оставили там. Все мои объяснения, что, мол, я «не компренде», привели только к длинным фразам по-испански и хриплому смеху— точь-в-точь как у злодеев в кино. Только эти злодеи были не киношные, а настоящие.В этом я убедился очень скоро. Буквально через мгновение я услышал за дверью отчаянный женский голос— вперемешку с грубым смехом: несчастную куда-то тащили. Голоса прошли мимо двери и свернули куда-то в сторону. Я был слишком занят собственным положением для того, чтобы сочувствовать неизвестной; в самом деле— никто не знал, где я, и в лучшем случае мне, вероятно, предстояло пополнить ряды рабов на чьей-то плантации (так я представлял себе «темный мир» Венесуэлы). Однако голоса внезапно послышались с другой стороны комнаты. Обернувшись, я увидел источник звука: в стене было узкое горизонтальное окно с надтреснутым стеклом. Оно выходило в другую комнату. Заглянув туда, я увидел своих похитителей и девушку.Похитители выглядели настоящими киношными злодеями: грязные, заросшие, черноглазые, с гадкими улыбками. Девушка, которую они втащили в комнату, была сказочно красива. Она была настоящей «дикой орхидеей» Латинской Америки: черные локоны, черные оливковые глаза, необыкновенной прелести лицо и фигура. ее красота больно ударила мне в сердце, потому что я сразу понял, что с ней собрались делать.И не ошибся. Девушка кричала, но не панически, а скорее гневно-презрительно: даже в крике она сохраняла какую-то гордость и достоинство. Один из подонков наотмашь ударил ее, и она упала; другой подхватил ее и начал рвать с нее одежду. Очень скоро она оказалась полностью голой.Сквозь стекло мне все было очень хорошо видно. Сердце мое разрывалось на части, но сделать я ничего не мог: я был один, а злодеев было четверо, к тому же я заметил на их поясах ножи. Никакими техниками боя я не владел; в конце концов я попробовал дверь, выходящую из своей комнаты— не столько для того, чтобы немедля спасать девушку, сколько для очистки совести. Дверь, конечно, была заперта, и я, тщательно осмотрев ее, вернулся к своей незавидной роли наблюдателя. Отчаянные голоса и крики, раздававшиеся из окошка, говорили о том, что там происходит нечто ужасное.Так оно и было: бедняжку уже насиловали вовсю. От того, что я увидел, меня чуть не стошнило: тонкую, хрупкую девушку поставили раком, и один из бандитов трахал ее то ли в зад, то ли в киску, —а другой держал ее за волосы и пытался вставить свой член ей в рот. Она не хотела раскрывать губы, и бандиту пришлось несколько раз ударить ее. Двое других бандитов стояли на карачках рядом и мяли, тискали, облизывали ее тело, «доили» ее за свисающую грудь, звонко шлепали по заднице. На ягодицах ее я заметил кровь, и на лице тоже.Очень скоро два бандита кончили— один за другим, с хрипом и выкриками; тогда двое других подняли девушку, поставили на ноги и стали насаживать ее сразу на два члена. Через минуту они трахали ее с двух сторон, щипая и шлепая несчастное тело везде, где успевали. Девушка вначале висела на них, как безвольная кукла, и взгляд ее был ужасен— в нем было такое унижение, что было страшно за ее рассудок, —но потом рот ее раскрылся, глаза расширились— секс против воли увлек ее, и тело непроизвольно задвигалось. Заметив это, два бандита закричали, захохотали и стали еще неистовее трахать ее. Вскоре кончили и они; отвалившись от девушки, они похлопали ее по голому телу и упали, отдуваясь, на лавку. Девушка стояла, поникшая, с опущенной головой, и глядела вниз; грудь ее вздымалась, рот был полуоткрыт, и бедра по инерции описывали круги— насильники возбудили ее, и ей, наверно, было гадко от самой себя. Мне даже страшно было представить, что творилось в ее душе; но я понимал, что главное для нее— остаться в живых, и молился, чтобы насильники не прирезали ее.Тут в окошке появились две новых хари— я их раньше не видел. Один из них схватил девушку за плечо и потащил куда-то; я перебежал к другому концу окна и увидел стол, к которому они подталкивали ее. Она стояла, безвольно опустив голову; крики усилились, и несчастная, наконец, залезла на стол, причем у нее не получилось с первого раза, —и легла на спину, покорно позволив раздвинуть себе ноги.Один из бандитов стал на колени и прильнул ртом к ее промежности, поросшей густым черным пухом. Девушка застонала, будто у нее болят зубы, крепко зажмурилась, заерзала на столе, и я понял, что она пытается абстрагироваться от наслаждения, которое испытывала против воли. Потом бандит встал, прикрепил что-то к своему члену и посыпал его белым порошком (я догадался, что это был наркотик), остальные засмеялись и закричали ему что-то; он что-то крикнул подельникам, засмеялся— и начал трахать пленницу, грубо насаживая ее за бедра. Лицо девушки исказилось, и я подумал, что ей очень больно, —но через секунду она громко застонала и начала «подмахивать» бандиту. Глаза ее зажмурились, пальцы сжимали мертвой хваткой стол. Бандиты одобрительно заулюлюкали; ритм нарастал, стоны усиливались— и перешли вдруг в истошный визг: девушка обхватила ногами бандита и забилась на столе, с силой насаживаясь на член насильника. Глаза ее были крепко закрыты, лицо было красным, даже багровым. Она билась и металась на столе, как от электрошока. Тут захрипел и бандит.Потом он передал маленькую штучку со своего члена другому насильнику— я догадался, что это вибратор, —и все повторилось сначала, только на этот раз девушка кончила еще быстрее, и кричала еще громче— как от страшной, невыносимой пытки. Пальцы ее так крепко вцепились в стол, что побелели— их белизна выделялась на фоне раскрасневшегося тела; глаза она не открывала ни на миг— «как страус в песок», подумал я. В крике ее было такое звериное наслаждение и такая мука, что у меня потемнело в голове.Ее насиловали еще долго; она кончила четыре или пять раз, исходя в криках и конвульсиях, а потом уже не реагировала ни на что, лежа пассивно, как тряпичная кукла. Наконец насильники устали. Девушке что-то крикнули; она не реагировала, и я подумал, что она потеряла сознание. Тогда ее грубо сдернули со стола— и она встала, шатаясь, как пьяная; бандиты поволокли ее к двери— и, прежде чем я успел отпрыгнуть от окна, дверь моей комнаты (или, точнее сказать, камеры) открылась— и девушку впихнули ко мне. Голая, окровавленная, вся в синяках, она стала, глядя перед собой мутными глазами, потом пошатнулась— и села прямо на грязный пол. Бандит показал мне на окно, что-то крикнул мне, заржал— и хлопнул дверью. Наверно, он сказал— «скоро то же самое будет и с тобой».Передо мной сидело измученное, полумертвое существо; только теперь я по-настоящему разглядел, какой удивительной красотой лучилось ее лицо и тело. Даже поруганная, оплеванная, избитая, униженная, обезумевшая от наркотиков, оргазмов, страха и боли, она была так прекрасна, что я едва не заревел.Я знал, что изнасилованные девушки часто накладывают на себя руки; мысль о смерти этого необыкновенного создания так потрясла меня, что я вскочил, подбежал к ней, обнял ее, стал гладить, ласкать, целовать ее, —и говорить ей, что она прекрасна, что все будет хорошо, что все позади. Говорил я, конечно, по-русски, не надеясь ни на какое понимание; я был в трансе, в прострации, мной владело только одно желание— перелить в девушку хоть каплю тепла, хоть немного залечить страшное ее потрясение, чтобы она не наложила на себя руки. Мысль об ее самоубийстве (довольно нелепая, надо сказать, в наших обстоятельствах) не покидала меня, —и я, как безумный, страстно внушал девушке любовь к жизни на неизвестном ей языке, —и ласкал, ласкал ее, как не ласкал еще никого. Я облизывал ее, прижимал к себе, нежно целовал ей глаза, гладил по всему телу.Вначале она не реагировала; но очень скоро я почувствовал ответный «ток»— слабый, но ощутимый. Она была удивлена, конечно, —но удивление сменялось благодарностью за ласку, и она стала отвечать мне: ловила мои руки, поглаживала меня, потом— прижалась поближе ко мне, еще ближе, еще, и наконец— уткнулась мне под мышку, как котенок, и бурно разревелась. Она ожила, вышла из своего полумертвого оцепенения, —и я почувствовал, что слезы лечат ее, что психика ее вне опасности.Я не знаю, как описать то, что я чувствовал— все происходило на каком-то бессловесном уровне; между нами сразу возник контакт, который дал возможность понимать друг друга без слов. Она не понимала, конечно, того, что я говорил ей, —но интонация моей речи проникла в нее, и она, как я чувствовал, поняла меня. Она ревела— не так, как плачут взрослые женщины, а как маленькая девочка, которую обидели и побили, —тыкалась мне лицом в грудь, как котенок, и что-то говорила мне, по-испански, разумеется. Я не понимал ни слова, но чувствовал, что она оправдывается: дескать, я совсем не распутная. Я изо всех сил старался внушить ей, что понимаю ее и верю ей, —и она благодарно жалась ко мне. Она дрожала— и от потрясения, и от холода: в камере было сыро, а она была совершенно голая. Я снял с себя куртку, футболку— и одел на нее, оставшись сам в шортах и майке. Футболка моя прикрыла ее чуть ниже лобка.Я кутал ее в свою куртку— и снова прижимал к себе, целуя в макушку, перебирая ее потрясающие локоны и поглаживая по голой попе, липкой от спермы и от выделений. Все это время член мой находился во взрывоопасном состоянии; изнасилование, несмотря ни на что, возбудило меня до дрожи, а близость обнаженной красавицы, которую я ласкал нежно, как никого и никогда раньше, довела меня «до кондиции»— и, сжав прильнувший ко мне комочек, уткнувшись в пушистые волосы, я только слегка помял свой член сквозь брюки— и он лопнул, разорвался горько-сладким фонтаном.Минут десять или больше мы сидели молча, прижавшись друг к другу. Молчание, как часто бывает, обратило мое внимание на звуки, ранее незаметные.И тут— произошло Чудо. Иначе я просто не могу это назвать. Я вдруг услышал шум проезжавшей машины, —и донесся он из-за угла, заставленного грязными ящиками. Камера наша находилась в подвале, —об этом говорило и отсутствие окон на улицу, и сырость, и то, что звук донесся как бы сверху. Внезапно во мне возникла неопределенная надежда, и я, отстранив девушку, встал и подошел к тому углу. Ничего особенного я там не увидел; и однако же— «для очистки совести» решил отодвинуть один из ящиков. И увидел. лестницу. Вертикальную лестницу вроде пожарной.Я принялся отодвигать ящики, стараясь действовать быстро и бесшумно. Девушка перестала всхлипывать, что-то спросила, поднялась, подошла— и стала хвататься за ящики, больше путаясь и суетясь, чем помогая; скоро мы освободили угол от ящиков, и я смог залезть на лестницу.Она упиралась в деревянный люк. Надежды не было никакой, —и все-таки я залез и попробовал поднять его. Люк поддался! Он был тяжелый, —но не был заперт! Я залез еще выше и, думая о том, что, конечно же, мы вылезем через него в такую же закрытую камеру, как наша, поднатужился— и отодвинул его. Затаив дыхание, я поднялся, высунул голову— и едва удержался от вскрика: комнату, куда я высунулся, освещал дневной свет, который лился из пролома в стене. Через него можно было выбраться наружу!Я спрыгнул обратно, подсадил девушку, рассмотрев снизу ее окровавленную киску. и через минуту мы бежали по пустынной улице— подальше от проклятого места! Я не верил в то, что произошло: целым и невредимым выбраться из жуткого переплета, да еще и спасти Орхидею (так я назвал ее про себя)— это не укладывалось в голове.Все время я крепко держал ее за руку. Она была босая, и бежать ей было трудно; кроме того, она страшно устала— и, когда мы остановились, Орхидея покачнулась и упала на меня. Я едва успел удержать ее. Моя футболка едва прикрывала ей интимные места, и пушистый лобок то и дело выглядывал из-под ее края; так, конечно, по городу нельзя было идти, —и я снял с нее куртку и повязал ее вокруг бедер девушки, стараясь прикрыть всю «срамоту». В таком виде Орхидея выглядела более-менее прилично, если не считать крови на лице и босых ног. Я вытер изнанкой куртки все пятна крови с ее лица, и мы пошли, куда глаза глядят.Я уже давно понял, что заблудился, —и Орхидея тоже оглядывалась по сторонам растерянно, явно не зная, куда идти. Тогда я прибегнул к испытанному туристическому методу: прислушался— и пошел на гул машин. Метод оправдался: попетляв еще минут двадцать, мы вышли к транспортной артерии. Бандиты забрали у меня сумку с деньгами и фотокамерой, но немного денег у меня было в потайном кармане куртки— и вскоре я остановил такси.. В гостинице возникла проблема, как провести Орхидею к себе в номер— бросить ее я, конечно, не мог. Но все прошло благополучно: я оставил ее в сторонке, пока ходил в «rеcеpciоn» за ключами, —а потом на нас никто не обратил внимания. Видно, турист, ведущий в номер сомнительного вида девочку— это обычная картина для местных гостиниц.Когда входная дверь захлопнулась и мы оказались в номере, я вдруг осознал, что все позади. глубоко вздохнул— и крепко обнял Орхидею. Она тоже вздохнула, обняла меня, забормотала что-то— и повисла на мне без сил.Я, хоть и сам был разбитый, как после битья, изловчился— взял ее на руки и отнес к постели. Она говорила мне что-то— язык ее заплетался, взгляд снова помутнел; у меня, как на грех, не было ни кап
ли спиртного и ни крошки еды. Я включил воду, чтобы наполнить ванну, вошел снова к Орхидее— и увидел, что она спит.Проспала она четырнадцать часов. За это время я успел накупить еды, женской одежды («на глаз») некоторых лекарств, которые могли понадобиться ей, —просидеть около нее несколько часов и, наконец, заснуть рядом. Сидя возле нее, я легонько поглаживал ее по руке и волосам; на личике ее заиграла улыбка— и она прижалась ко мне, обхватив меня руками. Я подумал о том, что ей снятся хорошие сны, и что это удивительно. Вскоре заснул и я.Я не буду подробно пересказывать, как она проснулась: увидела себя— полуголую, грязную и липкую, —все вспомнила, заплакала. как я ее утешал; как она звонила своим родным, не могла дозвониться— и снова плакала; как мы общались, не понимая ни слова— и удивительным образом находили общий язык.Голос у нее был хриплый, низкий, как почти у всех латинок, а глаза— удивительно чистые, наивные и отчаянные; тело ее было в самом расцвете зрелости, —и я никак не мог сообразить, сколько ей лет. Наконец я решил, что ей лет 25— с более юными годами ее низкий голос и роскошная грудь никак не вязались в моем сознании, хоть я и знал, что на юге женщины созревают быстрее.От ее плача и всего вместе мне стало казаться, что ситуация безвыходна; я взял себя в руки— и заставил свой мозг осознать, что мы оба живы, почти невредимы, и что это— Чудо, и все остальное совершенно неважно. и что сейчас главное— вымыть ее и накормить.Я заставил ее поесть и выпить, заново наполнил ванну— и позвал Орхидею мыться. Мне пришлось привести ее за талию— она не сопротивлялась, доверяя мне, но не понимала, чего я хочу. Заведя ее в ванну, я показал ей чистую одежду, купленную для нее, показал мочалку, мыло— и собрался было выходить. Я не чувствовал себя вправе глазеть на ее наготу ТЕПЕРЬ; кроме того, я боялся травмировать ее психику. но она придержала меня и что-то сказала. Голос ее был просительный, недоуменный, —и я понял, что она сказала «ты куда?» или «не уходи».Внутри у меня защекотало. Орхидея, оглянувшись на меня, сняла с пояса куртку, потом— стянула мою футболку, оставшись совершенно голой— такой, какой она была в момент нашего знакомства. Тут я понял, как был глуп— нагота теперь была естественным атрибутом нашего знакомства, символом ее доверия ко мне; я погладил Орхидею по голове и плечам, —и помог ей забраться в ванну.. Я мыл ее час или два, с невероятным наслаждением вымывая каждую клеточку ее умопомрачительного тела. Груди ее были большие, не меньше четвертого размера, но изящные, тугие, с темными точеными сосочками; они были пухлыми и нежными, как тельца ангелочков на старинных картинах. Бедра— покатые, крутые, перетекавшие в талию так изящно, что изгиб ее фигуры казался колдовством. Лобок и киска ее не знали бритвы: там рос такой густой и темный пух, что ее гениталии выделялись крупным черным пятном; я привык считать такие заросли неряшливостью, но в «джунглях» Орхидеи была такая стихийная, первобытная красота и женственность, что я просто не мог представить ее с выбритой киской. Кроме того, сама киска ее была темной, почти лиловой. Орхидея сидела в хлопьях пены, вытягивая мне руки и ноги; потом— я поднял ее, заставил раздвинуть ножки— и тщательно вымывал ей попку, киску, внутреннюю поверхность бедер. Я мыл ее нежно, стараясь очистить эти поруганные уголки от реальной и воображаемой грязи, «вылечить» их, —и она чувствовала это, смущенно и благодарно говоря мне что-то.Оба мы болтали не переставая, каждый на своем языке, —пытались разъяснить друг другу значения слов, смеялись, когда не понимали друг друга. Разумеется, член мой стоял таким колом, что я просто не знал, куда деваться. Я понимал, что предлагать Орхидее секс после всего, что произошло— гадко, отвратительно: она может на всю жизнь запомнить, что все мужчины— грубые самцы, и ничего больше. Кроме того, и киска, и попка ее потрескались и воспалились. Ей было больно даже, когда я мыл ее нежнейней губкой; что уж говорить про секс! Поэтому я решил уединиться в туалете.Ситуация, однако, обернулась совершенно неожиданно: Орхидея вдруг взяла меня за член, торчащий под шортами, как кран, —посмотрела на меня и спросила что-то. Я не понял ее; она улыбнулась— и потянула с меня плавки. Я, ошарашенный, не сопротивлялся, конечно— и, когда остался голый, Орхидея посмотрела на меня, что-то сказала, как бы оправдываясь, —нагнулась и поцеловала мне член. Нежно-нежно— как ребенка.Она была явно неопытна; скорей всего, это был первый в ее жизни минет (не считая вчерашнего насилия). Она не столько сосала член, сколько целовала его— по-детски нежно и скользяще; она увлеклась, обхватила пальцами мои яйца, взяла все «хозяйство» в горсть и игралась с ним, пылко целуя и вылизывая все сверху донизу.Этот «неправильный минет» был волшебнее всех «правильных», вместе взятых. Я стоял, подставляясь ей, —а она выгнулась голая, вся в мыльной пене, мокрая, теплая, блестящая, —и вылизывала мне самое чувствительное место на моем теле, вкладывая в ласки всю свою благодарность. Она гладила мне яйца, попу— и мне казалось, что у меня между ног расцветает сказочная орхидея, наливается, набухает невыносимой сладостью.Когда пришло время того, что нельзя описать, я забрызгал ей все лицо и волосы: она не взяла член в рот, когда он плевался спермой, а только лизала его, фыркала и смеялась, с интересом наблюдая за моим оргазмом. Такая неопытность вдруг умилила меня до крайности, и я расцеловал милое забрызганное личико, —и потом долго, с наслаждением мыл ей голову, перебирая мыльные пряди, зарываясь в них, массируя ей кожу на голове. Долгожданный оргазм переполнил меня истомой; не боясь уже ничего, я залез голышом к ней в ванну. Она засмеялась от радости— и мы терлись, лизались и ласкались, как маленькие дети. Если б мне раньше сказали, что возможна такая близость без знания языка— я б рассмеялся в ответ. Мы обращались друг к другу без стеснения, каждый на своем языке, —и каким-то чудом понимали друг друга. Не всегда с первого раза— но тем не менее.В истоме ласк, горячей воды, пара и мыльных хлопьев пролетело Бог знает сколько времени. Наконец мы вытерли друг дружку, я отвел Орхидею на кровать, уложил ее, заставил раздвинуть ножки— и тщательно вымазал лечебным кремом ее писю и анус. Она морщилась и кряхтела— ей было больно; не в силах удержаться, я поцеловал розовый бутончик— нежно, чтоб не причинить боли, —и обцеловал внутреннюю поверхность бедер, на одной ножке и на другой. После этого все мыслимые преграды отпали— Орхидея блаженно заскулила, запустила пальцы мне в волосы и прижала к своему телу. Минуту или две я вжимался в ее горячее, распаренное бедро, и ноздри мне щекотал пушок ее лобка. Это был момент полного растворения друг в друге. Думать об этом было невыносимо больно, ибо близилось наше прощание.Заставив себя оторваться от Орхидеи, я объяснил ей, что у меня самолет через 4 часа, и что я должен проводить ее. Она поняла. Остаток времени мы провели молча, без ласк— чтобы не растравлять друг друга. Все было ясно без слов, и даже без прикосновений; мы поели, потом она еще раз попробовала дозвониться родным, не смогла. мы вышли, сели в такси, Орхидея назвала адрес.Я ехал в каком-то ступоре. Ничего, кроме мысли о расставании— сейчас, скоро, совсем скоро, —у меня в голове не было. Любовь отшибла во мне все остатки здравого смысла. Приехали, вышли; она пошла было к маленькому чистому домику, остановилась вдруг в нерешительности, посмотрела на меня. и мы сами не поняли, как очутились в объятиях. Мы обнимались неистово, отчаянно, и не целовались, а вжимались лицами друг в друга.Наконец я ослабил объятия— меня будто подталкивал какой-то черт, ускоряющий разлуку, —она пошла было к дому. «адресс! адресс!.»— вдруг закричала она— и снова ринулась ко мне. Меня как током ударило, —ну конечно! Я выдрал дрожащими руками листик из блокнота и написал ей свой московский адрес. Она взяла его, посмотрела на меня— пронзительно, отчаянно, как не смотрел еще никто. я выдержал этот взгляд ровно две секунды, после чего дьявол развернул меня— и я прыгнул в такси, думая о том, что секунду назад видел свою любовь в последний раз.«Расставанье— маленькая смерть». Я настолько одурел от любви, что не догадался записать вместе с адресом ни телефона, ни мэйла, ни даже своего имени! Более того, —я не знал ни имени своей возлюбленной, ни ее адреса. Она так и осталась для меня Орхидеей— цветом, который сорвали и растоптали, а я старался высадить обратно— чтобы он принялся и цвел еще много-много лет.Следующие полтора года своей жизни я сгорал от любви к Орхидее и от ненависти к себе. Я перерыл интернет, замучив поисковики всеми возможными вариантами «chicа vеnеzuеlа»; я выучил наизусть всех виртуальных красавиц Каракаса; я забросил работу, плюнул на опрятность и комфорт, начал пить. Я не мог понять: что же заставило меня упустить все концы своей любви? И— топил свое непонимание в текиле и портвейне.Прошло полтора года. Однажды— обыкновенным вечером, будничным, тоскливым— раздался звонок в дверь. Не буду врать, будто я «сразу почувствовал, кто это», как обычно пишут— нет, я был убежден, что это соседка Галя, председатель домкома, горит желанием рассказать мне о повестке дня. Решив выместить на ней злобу, я подошел к двери, глянул в глазок. спросил— «кто?» Думая, открывать или нет, все-таки открыл. И— остолбенел.Вначале мы смотрели друг на друга. Минуту или больше. Потом Орхидея сказала мне: «здравствуй!» По-русски. И потом: «ти помнить миня?» Тоже по-русски, хоть и с сильным акцентом.Пересказывать такие сцены— совершенно бесполезное дело: невозможно описать все взгляды, междометия, топтания, идиотские вопросы, улыбки, а главное— то чувство подарка, сказочного, незаслуженного счастья, которому не веришь— и оно все равно переполняет тебя до ушей. Орхидея сидела у меня на диване; я держал ее за руку, даже не предложив ей раздеться, и глядел на нее, а она— на меня. Мне было невыносимо стыдно за свою квартиру, за бардак, за ряды пустых бутылок, за свой вид. Орхидея смеялась, краснела, хрипло говорила, запиналась и снова говорила:—Я приехаль к тибе. Я. я очень сильно грустнай без тибя. Я думай: если у тибя есть женщина, я. я просто сказать спасибо тибе, и посмотреть на тибя. и чуть-чуть вспомнить. И уехай в Каракас. А если нет женщина.На меня глядели такие влюбленные и отчаянные глаза, что во мне все завертелось. Через минуту мы истерически целовались, глодали и обсасывали губами друг друга; Орхидея только шептала, задыхаясь между поцелуями:—Нет другой женщина? Нет?..И когда я сказал— «нет.», —прямо-таки застонала, верней сказать— «завизжала», —и впилась в меня, восторженно бодаясь пухлой грудью.Оказывается, это отчаянное существо сразу после моего отъезда принялось учить русский язык, устроилось на работу— «ти не думий что я плохо, это биль хоросший работа, только бумага, без плохо!.»— и, когда окончило школу и накопило денег на поездку— рвануло ко мне. Все это время Орхидея жила своей мечтой: «я стукаю к тибе, ти открыть двер, и я говорю тибе— здравствуй, ти помнить миня? А ти мне вот так.» (далее следовали ласки, от которых я взвивался под потолок). Ничего, кроме моего адреса, у нее не было; денег— едва хватало на обратный билет. Оказалось, что ей было всего 19 лет, а когда я познакомился с ней— соответственно, не было и 18-ти. Звали ее Рената.. Ласки наши быстро переросли в стриптиз— и вот я уже всасываю, смокчу, облизываю ее соски, которые тогда только мылил губкой, —и которые столько снились мне! О начале первого нашего совокупления мне стыдно вспомнить— я настолько обалдел от всего, что кончил в Ренату, не успев войти в нее. Она ждала чего-то необыкновенного, ждала секса, как чуда, —но. восторг, переполнявший меня, вдруг закипел, перелился через край— и я ухнул в радужную бездну, всаживаясь всем хозяйством в обожаемую плоть, и только хрипел и урчал, умирая от вкусности между ног и от стыда. Рената даже не поняла, что произошло, —только выжидательно глядела на меня своими распахнутыми глазами; я понимал, что значил для нее этот секс— ведь это был, наверно, первый ее раз после того дня (так оно и оказалось), первый секс с любимым. и тогда я решил залить ее блаженством! Я решил утопить ее в оргазмах! Я призвал все свои знания, весь свой опыт— и примостился ртом у ее киски; Рената удивилась, но я лизнул ее пару раз, и удивление сменилось блаженным стоном. Подумав еще раз о том, что она совсем неопытна, я влился языком в ее бутончик. Он был горько-соленым от соков и от моей спермы.Рената стонала, потом— хрипела, выла, урчала— и, наконец, кончила с воплями, наполнив мне рот фонтаном своего семени. Оно стекало по мне, как когда-то— моя сперма по ее лицу. Глаза ее были широкими, как блюдца, и безмерно удивленными; когда конвульсии стали отпускать ее— в них расцвела улыбка, тоже удивленная— и счастливая, будто Рената узнала что-то удивительное. Ободренный, я поклялся «кончить» ее еще не менее трех раз; обняв ее и зацеловав в затылок и ушки, я шепнул— «тебе понравилось?» «О, si-i-i. да-а-а-а-а!!!»— блаженно и благодарно выдохнула она, сбившись на испанский. «Это только начало»— пообещал я— и, почувствовав, что член снова «готов», принялся «обрабатывать» Ренату так, как меня научили ночи моей бурной юности.Самое удивительное, что нежная Рената впоследствии высказала явную склонность к грубому, неистовому, «животному» сексу, и даже— к мазохизму, к игре в господина и рабыню. Я понимал, что таким удивительным образом трансформировались тайные, запретные впечатления от изнасилования, —когда ее пустили по рукам, били и она изошла в мучительных оргазмах, —но никогда не говорил с ней об этом. Однажды она призналась мне, что насильники лишили ее девственности, и раньше она не знала, что такое секс. Было это так: ее домогался один парень из трущобной пацанвы— звали его Антонио; Рената немного пофлиртовала с ним, но потом дала резкий отпор. Обозлившись, Антонио подговорил знакомую банду.Какая судьба ждала меня— так и осталось неизвестным. К счастью. А еще Рената сказала мне удивительную вещь:—Я говорить «спасибо» этому Антонио. Он сделаль так что я узналь тибя.Е-mаil автора: 4еlоvе[email protected]аmblеr.ru

Похожие публикации
Когда Нитени заблудилась в лесу это не показалось ей ни страшным, ни ужасным.
Во время каникул в университете я устроилась не много подзаработать в одну фаст-фуд забегаловку, работа была утомительная, но зато и платили не плохо, как для студентки без какой либо специальности.
Закончив рассматривать сигареты в пачке, мать подошла к форточке и стала курить, красиво выпуская из губ, длинные струи дыма на улицу. Мне нравилось смотреть когда она вот так стоя курила. У неё как то это, изящно получалось.
Отдохнув до вечера и насладившись отдыхом без секса, мы стали собираться домой. Я только сейчас вспомнила про телефон и спросила родителей:—Мама и папа, а Света тоже знает про секс?—Конечно Катюша, знала бы ты, какие у неё дырочки.
Комментарии
Добавить комментарий
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.